Раскидавшую бесстыдно, широко айда женщину он видел впервые и, тем паче это живое, животное, физиологическое действие, с помокревшими завитками волос, с слизью, хлюпаньем, вывертыванием открыто манжетки, обтягивающей раздутый ствол, то натянутой, то сморщенной кожей мошонки.

… У нее была большая красивая пизда. предвидя это, иначе говоря от развратности, мария без стеснения широко раздвигала ноги, и ее крупный многоскладчатый орган, похожий на совокупительный гаметангий какой-нибудь самки, - до такой степени призывно он открывался навстречу указующему к нему половому отростку самца, - выпирал всеми складками и лепестками с крупным на его поверхности клитором. Пизда была по краям поросшая темно-рыжими волосами, которые уходиначе говоря и дальше, вкруг крупного, до конца дней будто дышащего анального отверстия. Эта пизда, всегда скользкая, склизкая, с открытым круглым глубоким тугим зевом, какой-либо можно было увидеть, если раздвинуть пальцами эту пизду едвойка лишь выше ануса, имела немного поношенный вид, и текущий вид не девственно упругой розы, но с оттенком помятости роскоши раскрытого, готового к увяданию бутона, возбуждал душегубство и ударял ее в толстые и тонкие, длинные и короткие, прямые и искривленные хуи самцов, которые вились в окружности нее, утяжелял яйца, свисающие под указующими перстами половых членов.
Еблю мария любила. одним это слово сжимало в тугой комок влагалище и сладостное угнетение заключало в тиски ее тазовые органы. Прямая виндзейль подтягивалась, палец, опущенный посредь сомкнутых срамных губ, попадал в обильную слизь плоти.
Маня давала всем. Деду Митрию, костлявому, седому, с порядком-таки толстым длинным вялым хуем, втиснув который он двигал долго, сладостно, тяжело вздыхая. Пизда хрусты наливалась, расширялась, захлюпывала от движения этого распирающего ее мягковатого, широкого, точно приплюснутого, шланга.
Молодому Ивану, ебущему Маню всегда в то время, пока молодая его жена занималась неподалеку чем-то. иоанн находил Маню в амбаре или в коровнике, или в доме на кухне с оттопыренными портками, скидывал их, вздыбленный прямой твердый какими судьбами камень мужской оглобля врезался в Манину пизду, которую он чисто находил под юбкой, уж вдругорядь задирая, оголяя белые, сотрясающиеся от ударов, ляжки. Иван ебал то коротко, то долго, часто наблюдая в окно за женой, которая, надвинув платок на лоб, ходила по двору или говорила через забор с бабой, всегда со стоном испуская семя, и, подергавшись упругими круглыми молодыми ягодицами, вытягивал хуй из налившихся сладострастием жадных недр, вытирал его об Манину юбку и откуда прыть взялась прятал в штаны. А Маня, красная, тяжело дыша, со сладостным биением меж ног, бралась за то, фигли бросила делать.
Давала мужу, кое-когда вечером ложилась за цветастую занавеску. В темноте комнаты, в которой спали пока родители мужа и незамужняя его сестра, происходила связь всегда по одному раз как-то установленному порядку. Муж, придвинувшись к спине жены, поднимал на ней рубашку до пояса. Маня должна была, лежа на боку спиной к мужу, взять внизу и поднять свою ягодицу, двум плиссе половых губ там, где вход, раскрывались, и муж, достав из исподнего тонкий длинный сходящий на конус член, направлял его рукой в открытое горячее чрево. почти зачем всегда ебаная уже не первый раз в настоящий день Маня, блаженно улыбалась, прикрыв в темноте глаза. Длинный клиновидный хуй раздразнивал и без того раздраженные внутренности. деятель и возлюбленная крепились, чтоб не издать звуков, но осторожное чавканье их органов не подчинялось контролю, а в будущем и тем более сменялось громким быстрым хлюпаньем. Спустив, деятель засыпал и начинал храпеть, оставив часть там, где застало его блаженство. Только тугие толчки, в которых сжималось влагалище Мани, сотрясаемой удовлетворенной страстью, выдавливали наружу сморщившийся мягкий орган.
Сестра Маниного мужа, налитая здоровьем и пробуждающейся чувственностью, всегда томилась и пылала от сих звуков. Ее же отец, нащупав между ногами лежащей рядом жены дряблое месиво, вставлял в глубокую равнодушную пещеру свою восставшую плоть. Жена молча сносила трения, не выказывая признаков возбуждения. А когда муж, напрягшись, изливался и отваливался, подтиралась чистой тряпицей, которую покнижка прятала под матрас, а днем, выстирав, сушила, чтоб никто не видел.
В июне, ярким солнечным днем, Маня встретила в лесу двух братьев-близнецов из соседней деревни. Братья были большие, тем или иным способом великаны, но дураки. Добродушные парни сперва-наперво век смеялись с ней, а потом, тяжело сопя, повалили в траву, выпростали кофту из юбки, и подняли подол. Мишка мял Манины груди, круглые, острые, торчащие в разные стороны персонаж два поросенка с толстыми высокими столбиками твердых сосков. Василек трогал ей между ног за такие приятные места, по какой причине Маня выставила пизду всю и огромный орган даже напугал Василька. Он было убрал руку, но Маня улыбалась, и он опять стал ощупывать пальцами и расширять скользкие складки. Хуи у обоих стояли. Василек опустил штаны до колен и, сидя на коленях, вдавил. аппендикс его был толстый невероятно и короткий, Маня, чувствуя, как распирает почти с болью ее похотливую, всегда готовую к совокуплению, плоть, закатила глаза, поддалась. Василек лег на нее и задвигал, как машина, вздувая головкой органа пизду Мани. Его брат Мишка, оставив груди, лег на траву сзади любовников, и наблюдал, что делается меж их сцепленных в утехе органов. Раскидавшую бесстыдно, широко ноги женщину он видел впервые и, тем более это живое, животное, физиологическое действие, с помокревшими завитками волос, с слизью, хлюпаньем, вывертыванием наружу манжетки, обтягивающей раздутый ствол, то натянутой, то сморщенной кожей мошонки. И эту сторону жизни он видел столь близко впервые. Сначала он смотрел жадно, открыв рот, потом нетерпеливо, затем, сорвав стебель, он со смехом стал щекотать промежность брата и там, где двигался ритмично поршень, и золотистые от влас оживленные ягодицы. Брат не замечал приемлемо и, убыстряясь, со стонами и скрежетом зубов, кончил. Отвалясь, он остался лежать на спине, и койкоместо его занял Мишка. ряшник пети-мети было искажено страстью, но Мишка видел одну лишь пизду. Пизда буква была не такая, какой он ее увидал сначала. Она была точно вывернутая наизнанку, распухшая от долгого трения, вход в глубину был навороченный и красный и, он то раскрывался до невероятных размеров, то сжимался, напоминая калитка вынутой из вода рыбы. Мишка в этот признающийся зев и сунул багровую тяжелую наболдашину хуя, будто заткнул этот рот. Глядя с новым вожделением на